November 15th, 2006

Великие Писатели Земли Русской.

Сценарий голливудского фильма о русской жизни XIX века.
Написано под впечатлением школьных уроков по литературе.

Действующие лица.

Государь Император Александр Павлович. Играет Энтони Хопкинс.

Государь император Николай Павлович. Играет Рутгер Хауэр.

Михаил Лермонтов, гусарский поручик. Ездит на лошади везде, куда она проходит, и непрерывно стреляет из пистолетов, которые заряжает повсюду следующий за ним абрек и кунак Казбич. Трезв не бывает, мотивируя, что по службе не положено. Играет Омар Шариф возраста «Золота Маккены».

Виссарион Белинский. Альбинос с красными глазами. Тощ до неимоверности. Напоминает ходячий шкелет. Руки у него раздвигаются в суставах, как телескопические удочки до длины в несколько метров. Ногти на пальцах не стрижет, нанизывает на них огурцы, которые крадет в лавках из бочек. Компьютерный персонаж на основе Голлума.

Николай Чернышевский, узколобый догматик. Все время видит сны и пристает ко всем, рассказывая их содержимое. МакДермотт

Федор Достоевский, безумный припадочник с бородой. Главный идеолог. Джон Малкович с приклеенной бородой.

Лев Толстой, граф. Безумен, бос, носит толстовку и ходит с клюкой. Считает ее «зеленой палочкой» всеобщего благоденствия. Проповедует общий мир, не ест мяса, и порет крепостных. В свободное время пашет землю. Играет Джек Николсон. (Очень похож на главаря мафии в «Отступниках»).

Николай Некрасов. Все время ест. Играет Денни Де Вито.

Александр Пушкин – афро-россиянин. Эрегирует на русских женщин и крепостных православных девушек на расстоянии до полуверсты, мотивируя это тяжким наследием рабовладельческого прошлого. Носит бандану и красные шаровары, гол до пояса, на ходу подпрыгивает, танцуя рэп. Гений. Писатели его ненавидят. Играет Уэсли Снайпс.

Писарев и Добролюбов. Массовка. Ходят на карачках.

Братья Карамазовы в количестве четырех штук во главе с папенькой. Массовка. Играют Никита Михалков (Федор Карамазов), Гоша Куценко (Митя), Олег Меньшиков (Иван), Безруков (Алеша), Хабенский (Смердяков).

Баронесса Крюденер.

Полицмейстер Гаврилыч

Кавалергарды, охраняющие священную особу Государя Императора.
Из них – Жорж Дантес, блондин нордического типа, воплощенный порядок, невозмутимость и хладнокровие. (Орландо Блюм).

Майор русской службы Мартынов, снайпер. (Том Беренджер).

Николай Салтыков-Щедрин, губернатор.

Русское ФБР.

Злодеи, злоумышляющие наущением жидов на Священную Особу Государя Императора Николая Павловича. Имена их проявятся в дальнейшем.

Бабка Маланья, прислуга Некрасова.

Русские женщины.

Крепостные православные девушки, чистые и невинные.

Приказчики торговых лавок, до смерти пугаемые Белинским.

Обыватели Санкт Петербурга.

Жыды (никогда не появляются лично, но действуют из под земли, прокапывая из Сиона дырку, в которую должна провалиться вся Россия).

Чернышевский, Достоевский, Некрасов, Толстой, Писарев и Добролюбов все время ездят на свиньях, поставляемых им для этой цели Н.В.Гоголем из Малороссии. Свиньи отпугивают жыдов, которые копают землю под Россией.

Чернышевский, Достоевский и Толстой – склочны и драчливы, Лермонтов – буен, Белинский – воплощение ада.
Актеры говорят на безупречном английском за исключением русской массовки. Перевод Гоблина.

Великие писатели Земли Русской. Действие первое.

Великий Поэт Земли Русской Николай Некрасов жил на квартире на третьем этаже дома отставного генерал-адъютанта Бубен-Губера на Большой Подьяческой улице. На третий этаж вела к нему витая лестница, потолок над коей был в постоянных щербинах от пуль. Снизу лестницу охранял отставной солдат Митрич. На квартире поэта Некрасова, славившегося своим хлебосольством и умением поесть, собирались Великие Писатели Земли Русской с думами о России.
Окрестные обыватели при этом содрогались, крестились, и забирались глубже в свои норы.
И было от чего.

Собрание Великих Писателей Земли Русской начиналось с лошадиного топота и пистолетных выстрелов в дальнем конце Большой Подьяческой. Затем на улицу на полном скаку въезжал поручик Лермонтов, держа в каждой руке по двуствольному пистолету и с саблей в зубах. Сзади трусил кавказский человек Казбич, в кепке-аэродроме, с шомполом и пороховницей, на ходу заряжая пистолеты, которые Лермонтов, разрядив, бросал не глядя через плечо. Погарцевав с минуту на перекрестке и выкрикнув несколько фраз по-гэльски, на языке предков, поручик отъезжал подальше от некрасовского подъезда, несколько раз прицеливался, затем одновременно пришпоривал лошадь и с разгона влетал на коне прямо по винтовой лестнице, паля в потолок из пистолетов. Дверь в квартиру поэта распахивала прислуживавшая ему бабка Маланья, которая затем проворнейшим образом ускользала в чулан.
Поручик прямо на коне проезжал в комнату, выстреливал последние разы в распахнутое окно, спешивался, вынимал саблю изо рта, демонически хохотал и садился за стол, закинув на столешницу сапожищи со шпорами. Николай Некрасов, лично, сидевший за столом с утра, наливал ему в граненый стакан водки, каковый оный поручик проглатывал без закуски. Подбежавший Казбич заряжал все попавшиеся ему по дороге пистолеты, и Лермонтов вновь оглашал комнату залпом.
- Собираются, окаянные, - шептались обыватели и замыкали ставни.
Естественно, это было только начало.
В подъезде возникала высокая седая фигура в белом балахоне, с развевающейся бородой и с клюкой в руке. Это был ополоумевший граф Лев Николаевич Толстой, отвергавший чревоугодие и в собраниях у Некрасова искавший токмо пищи духовной. Он ловким движением клюки попадал Митричу по жирному загривку, и поднимался вверх, бормоча под нос «Власть тьмы, власть тем, когда ж мы уйдем с под нее совсем?»
Завидев его, поручик Лермонтов поворачивался и орал – «Ага, вот и коллега приперся. Конечно артиллерист гусару не брат, но все одно не штафирка!»
- Нечестивый образ жизни ведешь, Михал Юрьевич – Толстой глядел неодобрительно на брата по писательскому цеху из под седых мохнатых бровей, но клюкой не замахивался – уж больно неподалеку от поручика лежала сабелька, да и кунак/абрек бросал на грозного старца неодобрительного косяка. Окромя того, Лев Николаич достаточно покутил в молодости и потому был склонен относиться к чудачествам снисходительно.
Привычная ко всему уже на свете бабка Маланья, прислуга поэта, выкатила на стол пудовый чугунок толченой картошки с жареным луком и маслом, четыре аршинных блюда с балтийской селедочкой, отмоченной в молоке, черный подовых хлеб, нарезанный дюймовыми ломтями, бочковые соленые огурцы, лососину семужного посола и тазик свежезажаренных снетков. Все это составляло привычную прелюдию к завтраку поэта Николая Некрасова и его бравых друзей.
В это время Митрич, кряхтя, и почесывая смазанный толстовской клюкой затылок, поднял глаза от заплеванного табаком пола и похолодел – прямо в лицо, глаза в глаза ему уставились два пустых черных зрачка по два сантиметра каждый. Каждый зрачок был пуст, как не бывает пуста Вселенная, и был обрамлен тонким кольцом стали, криво отпиленной и с заусеницами от ножовки. Поверх этих зрачков на Митрича смотрела еще одна пара глаз – холодных и голубых, затененных широкополой черной фетровой шляпой.
Митрич ойкнул, и схватившись за сердце, начал тихонько сползать вдоль стенки. Владелец четырех зрачков небрежным движением распахнул черный плащ, и выкинул к ногам инвалида сочащийся кровью тяжелый полотняный мешок.
- Наверх поднимешь, - лаконично бросил он и поднялся по лестнице.
На стук двери первым обернулся Лермонтов, вертлявый по своей природе.
- Чевой- то ты, Ваня, стволы у ружья криво обкарнал, - хмыкнул он, приветствуя Тургенева, приехавшего с охоты из своего имения в Спасском-Лутовинове.
- Здоров будь, Иван Сергеевич, - проскрипел Толстой и хотел было добавить чего-нибудь мудрого и нравоучительного, но вовремя осекся, поглядев на обрез, который Тургенев пристроил на коленях так, что тот в любую секунду мог взглянуть на любого из народных радетелей, притулившихся за столом.
- Пожрать-то принес, Иванушка? – вопросил его Николай Некрасов, любовно зачерпывая дланью картошки из чугунка.
- Лапами жрете, - с омерзением сказал Тургенев, - не будет с вас толка. Перепелей вам привез мешок, убогий их притащит. Если не сопрет по дороге. И не помрет. Поеду-ка я в Баден-Баден. ВОДКИ, СВОЛОЧИ!
- Ты, эта… Конечно, мы аргименты понимаем… Но не того… Не к басурманам приехал чай… Орешь тут… - укоризненно проговорил Некрасов, но водки налил.