April 4th, 2014

Коломенское. Монастырская проездная башня.







Здесь, конечно, фортификация уже повшивее - Север, причём, Север европейский, самый серьёзный неприятель - это местные бунтовщики... Стены эти, наверное, служили для того, чтобы монаси не разбежались.

Александр Городницкий. Дон-Кихот.

Дон-Кихот благороден. И всё же — смертельно опасен
В постоянном стремлении зло корчевать на Земле.
Он стремительно скачет, за ним не поспеть Санчо Пансе
На домашнем приземистом, коротконогом осле.

У дороги в садах наливаются соком маслины,
Глаз ласкает вокруг незатейливый сельский уют.
Мир навстречу плывёт меж ушей треугольных ослиных.
В нём леса зеленеют, и яркие птицы поют.

Но в багровую тучу окрестности мирные канут,
Если волю дадим подозрительным чувствам своим.
Встанут мельницы в ряд — угрожающий ряд великанов,
Атакующим змеем летящий окажется дым.

Дон-Кихот старомоден, и всё же сегодня опасен.
Нам доспехи его и заржавленный меч — ни к чему.
Всё он ищет врагов меж полей, перелесков и пасек,
Чёрный дым подозрений глаза застилает ему.

Стали нравы другими, и время сегодня иное,
Нет волшебников больше, и время драконов прошло,
Но, копьём потрясая, вторгается в мир паранойя,
Сея страх и вражду, и добро обращая во зло.

Поцелуйное.

Есть у меня приятельница, которая в публичных местах обязательно лезет лобызаться и целоваться.
Но делает это она сугубо в тех случаях, когда ТОЧНО ЗНАЕТ, что за нами наблюдает кто-нибудь, кому это неприятно.
В противном случае идет вполне конструктивное деловое общение.

Ганнибал Лектор.

Чот подумал, что ни одной серии "Молчания ягнят" не видел.
И не хочу.
Всяких извращенцев, придурков и убивцев я в жизни и так насмотрелся.
И интереса к ним как к явлению, я не понимаю.
На веревку - и на сук. Весь интерес.

Артуро Перес-Реверте. ... а есть ли свойство, более присущее человеку, нежели жестокость?

"... Дело было еще и в том, что здесь, на зыбкой границе сих левантийских вод жестокость человеческая — а есть ли, спрошу, свойство, более присущее человеку, нежели жестокость? — распространяется до пределов немыслимых и пугающих. И не у одних лишь турок. Существовали труднообъяснимые, давние, засевшие в глубинах общей нашей памяти обида, злоба, ненависть — некие семейные счеты, которым здешнего солнца блеск, здешних зеленых вод плеск не давали остыть. Для нас, потомков древних племен, для испанцев, столько веков кряду убивавших мавров и друг друга и совсем недавно оставивших сие занятие, чужаки-англичане и турки вкупе с берберами и прочими, расселившимися некогда по берегам этого моря, были не одним миром мазаны. Капитана Роберта Скрутона и его пиратов никто сюда не звал или, как у нас говорят, свечку на нашей панихиде держать не давал, а потому истребить пришлых наглецов, нагрянувших на Лампедузу, было совершенно в порядке вещей — ну, вроде как уборку в общем нашем доме провести, клопов вывести, тараканов потравить, а уж потом вернуться к сведению настоящих семейных счетов с турками, испанцами, берберами, французами, морисками, евреями, маврами, венецианцами, генуэзцами, флорентинцами, греками, далматинцами, албанцами, с вероотступниками и корсарами. С соседями по двору. С существами, сколь ни разнообразно пестрыми, но — нашей породы. С которыми не зазорно хлопнуть по стакану вина, похохотать, пригнуть замысловатую и полнозвучную забранку, отпустить гробовую шутку — а уж потом хоть на кресте распинай, хоть пали друг в друга из пушек отрубленными головами, проявляя и выдумку, и лютую свирепость. И старую, добрую, выдержанную и настоявшуюся средиземноморскую ненависть. Ибо лучше и тщательней, чем давний твой знакомец, никто тебя не зарежет".

"Корсары Леванта".