May 22nd, 2014

Иосиф Бродский. Художник.

Он верил в свой череп.
Верил.
Ему кричали:
"Нелепо!"
Но падали стены.
Череп,
Оказывается, был крепок.

Он думал:
За стенами чисто.
Он думал,
Что дальше -- просто.

...Он спасся от самоубийства
Скверными папиросами.
И начал бродить по селам,
По шляхам,
Желтым и длинным;
Он писал для костелов
Иуду и Магдалину.
И это было искусство.

А после, в дорожной пыли
Его
Чумаки сивоусые
Как надо похоронили.
Молитвы над ним не читались,
Так,
Забросали глиной...
Но на земле остались
Иуды и Магдалины!

Алекс Керр. Утраченная Япония.

Охрененная книга, скажу я вам...

Жители деревни не знали точно, сколько лет этому дому, но последняя семья, которая в нем жила, занимала его более семи поколений, а значит, он был построен как минимум в восемнадцатом веке. Оставили его семнадцать лет назад, но в целом он находился в неплохом состоянии. Отполированный черный пол из досок и очаг просуществовали неизменными века, но крыша, которую не перекрывали пятьдесят лет, доживала свои последние минуты. На ней буйно росли папоротники, мох и даже несколько сосенок, а через многочисленные щели внутрь падал дождь. Тем не менее я решил, что как-нибудь с этим справлюсь. Я даже понятия не имел, насколько тяжелая задача ждет меня в связи с крышей!
Дом я решил купить в первый же день, но переговоры заняли около четырех месяцев. Они были иллюстрацией шестого закона моих Десяти Правил Японской Жизни, то есть закона palawru (диспута), потому что в Японии невозможно что-либо решить без длительных дискуссий. Она может иметь очень мало общего с делом, но является абсолютно необходимой, и множество нетерпеливых иностранных бизнесменов, не уважавших этого закона, обрекло себя на неудачу.
...
Господин Такемоно помог мне измерить участок, чтобы точно определить его границы. Потом с помощью Сёокити и его друзей мы начали уборку и обновление дома, чтобы в нем можно было жить. Прежде всего мы подмели пол, но это было непросто, потому что его покрывал пятисантиметровый слой сажи. Собранную в кучи, мы вынеслии ее на огород, и подожгли, но когда дым поднялся в небо, оказалось, что это вовсе не сажа, — это был табак! Семнадцать лет, подвешенные под потолком, листья крошились и оседали на пол, как пыль. Сам того не желая, я сжег в тот день несколько килограммов ценного табака, стоимость которого превышала весь мой долг, взятый на покупку дома.
Во время уборки я не нашел никаких древностей, но предыдущие хозяева оставили все вещи повседневного использования, и я мог благодаря ним многое узнать о жизни здешних жителей. Самым интересным был дневник молодой женщины, которая жила здесь с дедушкой и бабушкой в пятидесятых годах. Искренне и трогательно она рассказывала в нем о нищете, о тоске, какую порождал в ней этот хмурый и темный дом, об отчаянном желании вырваться в город. Дневник прерывался неожиданно в момент ее восемнадцатилетия. Местные жители сказали, что она убежала из дома. Старики тогда написали на листе бумаги «Ребенок не вернулся», и повесили его вверх ногами на дверях, как заклинание, которое должно было привести девушку обратно домой. Оно не сработало, но кусок бумаги по сей день висит на дверях.