October 23rd, 2014

Арсений Тарковский. Вещи.

Все меньше тех вещей, среди которых
Я в детстве жил, на свете остается.
Где лампы-«молнии»? Где черный порох?
Где черная вода со дна колодца?
Где «Остров мертвых» в декадентской раме?
Где плюшевые красные диваны?
Где фотографии мужчин с усами?
Где тростниковые аэропланы?
Где Надсона чахоточный трехдольник,
Визитки на красавцах-адвокатах,
Пахучие калоши «Треугольник»
И страусова нега плеч покатых?
Где кудри символистов полупьяных?
Где рослых футуристов затрапезы?
Где лозунги на липах и каштанах,
Бандитов сумасшедшие обрезы?
Где твердый знак и буква «ять» с «фитою»?
Одно ушло, другое изменилось,
И что не отделялось запятою,
То запятой и смертью отделилось.

Я сделал для грядущего так мало,
Но только по грядущему тоскую
И не желаю начинать сначала:
Быть может, я работал не впустую.

А где у новых спутников порука,
Что мне принадлежат они по праву?
Я посягаю на игрушки внука,
Хлеб правнуков, праправнукову славу.

К истории о поисках вертолёта в Туве и величии научно-технического прогресса.

– Итак, насколько я понимаю, вы знаете, где лежит самолёт времён Второй мировой войны, имеющий большую рыночную стоимость, – начал Ух совершенно официальным голосом командира эскадрильи, которым он, собственно говоря, и являлся.

– Немного не так, – хмыкнул Серж. – Мы обладаем информацией, которая может помочь его найти. 

Ухонин смотрел на нас с нескрываемым весельем.

– А что вы знаете о Севере, благородный дон? – благодушно спросил он голосом дона Рэбы. Неожиданно он развернулся в вертящемся кресле и ткнул пальцем в здание на другой стороне площади.

– Сколько метров до угла этой шестнадцатиэтажки? – резко спросил он.

– Да сколько… – смутился Серж. – Километр… Полтора…

Ух казался полностью удовлетворённым.

– До угла той «свечки» – там, где вывеска магазина, – триста пятьдесят метров. Треть километра, если точнее сказать.

Он вынул из ящика стола чёрный предмет с двумя объективами, похожий на недоделанный бинокль. 

– Это немецкий дальномер «Лейка», – пояснил он. – Километр будет до того дальнего крана, – он ткнул пальцем в башенный кран на краю горизонта. – Можешь проверить.

– На хрена мне проверять-то? Прикинь! – изумился Серёга.

– С какой точностью в километрах ты знаешь, где лежит аэроплан? – хмыкнул Ух.

– Ну-у-у… Я даже вопросом таким не задавался… – промямлил Серж.

– Понятно. Теперь слушай сюда. И смотри. – Он снова развернулся и ткнул пальцем в противоположную от окна стену офиса, сплошь увешанную дипломами и свидетельствами на самых разных языках – от английского до арабского.

– Я поднял в воздух тридцать один самолёт, – сказал Ух голосом профессионального обвинителя на Нюрнбергском процессе. – В среднем на каждый самолёт я потратил девяносто дней рабочего времени. Только на то, чтобы восстановить его до лётного состояния. Из них сорок дней уходило на подбор документации. Дней двадцать – на составление реестра недостающих запчастей. Дней двадцать – на их изготовление по всему миру. И десять дней – на собственно ремонт. Компьютерщик, сколько будет дважды два – знаешь? Сколько дней в этом расписании у меня осталось на поиски самолёта?

– Ни одного. Конкретно, – мрачно сказал Серж.

– Абсолютно правильно, – так же мрачно продолжил Ух. – Потому что я всегда знал, где их искать с точностью до ста метров. А ты говоришь о самолёте, лежащем в месте, где ты никогда не бывал, со слов человека, не владеющего картой, и хочешь сделать на этом деньги! Я тебе не скажу, что так не бывает – так говорят слишком многие. Когда я делал свою «Аэрокобру Лтд», мне тоже говорили, что так не бывает. Ты просто имей в виду, что когда ты говоришь – «радиус двадцать пять километров» – ты имеешь в виду круг по пятьдесят раз как до того крана, на котором помещается чёртова уйма деревьев, кустов, речек и самых настоящих гор. А теперь ты скажи мне, сколько в сумме ты сегодня прошёл метров пешком по асфальту?

Об именах и географических названиях...

гора я.jpg

...в моих документальных рассказах.

Я совершенно намеренно изменяю и те, и другие.

Причин для этого несколько.

Не всегда людям. с которыми какие-то приключения случались, нравится, что о них рассказывают широкой публике. Иногда в самом факте ЧП скрыт какой-то явный или неявный мудизм приключающегося (причём профессионалу он виден, а дилетанту нет - и перед этим-то, возможным, читателем-профессионалом главгерою и неудобно); иногда во время ЧП главгерой совершал противоправные действия; иногда это  действия, подлежащие общественному осуждению (типа стрелял оленей с вертолета) - к чему это сейчас?

При этом если указать точно место происшествия, то мы, северяне и дальневосточники, обычно угадываем главгероя за пять, хорошо - за пятнадцать минут. Слишком мало народу в наших краях, слишком тонок слой общения.

Ну и кроме того - я сейчас стараюсь давать как можно меньше ориентиров по тем местам где когда-то обретался или обретаюсь. И даже о своих нынешних поездках, если они не в Австрию и не в Турцию, конечно, пишу в стиле "давным-давно, в одной далёкой Галактике".

Нехрен лишнего по стране шарахаться. Мне природу жалко.

Морские берега. Ч.1.

лодка-4.jpg

В приморских районах время от времени возникает пренеприятнейшая необходимость – сесть на какое-нибудь судно, или наоборот – с этого судна высадиться. На так называемый «необорудованный берег».
Выглядит этот необорудованный берег, обычно, следующим образом: о круглые крупные валуны, россыпью наваленные на пляже, с размаху разбиваются длинные серые волны. Если вы подходите к берегу на шлюпке, моторной лодке или другом таком же утлом плавсредстве, то вначале с воды вам кажется, что волны эти высотой не более чем по колено, причаливание будет заключаться в том, что лодка лениво ткнется на гребне волны в каменистый берег, и вы, выскочив через нос и не замочив ног, мирно отправитесь по своим делам.

И только уже в двадцати метрах от берега вы услышите, с каким грохотом обрушиваются волны на эти круглые, вылизанные морем валуны, увидите, на какую высоту вас поднимает спина прибоя, почувствуете, как резко опускается ваша лодка под прогибом следующего вала – и судорожно схватитесь за весла, или румпель мотора, чтобы в самый последний момент попытаться спасти свое оборудование, свое судно, и может быть – самих себя…
Это – накат… Проклятый накат.

Несть числа погибшим при высадке или посадке на берегу моря во время прибоя или наката фотоаппаратам, биноклям и даже компьютерам-ноутбукам. Иногда страдают и люди. Чаще всего – это ушибы и даже переломы при падении на камнях, когда человека сбивает ударами волн, и эти же удары волн не дают ему подняться.
При высадке или посадке во время наката первоочередное значение имеют одежда и упаковка.

Collapse )

Из "Книги путешественника".

Из не-вошедшего в "Сибирскую книгу". Средства передвижения у якутов.

средства передвижения у якутов.jpg

Нет, все-таки изрядное количество иллюстраций ко всяким сибирским путешествиям/приключениям рисовали учёные немцы. Которым ностальгия по фатерланду покоя не давала...

Ещё лиственницы. Теперь они у себя дома. Омолон, 1996.

Интересно, я тогда должен был повстречать stigies у них дома. Не мог не. Но - не помню. Настойку на кедровых орешках - помню. Ящик мороженого мяса. Строганину. А Машу - нет.

желтый сезон-1.jpg