August 26th, 2018

Юрий Левитанский. Кинематограф.

Это город. Еще рано. Полусумрак, полусвет.
А потом на крышах солнце, а на стенах еще нет.
А потом в стене внезапно загорается окно.
Возникает звук рояля. Начинается кино.

И очнулся, и качнулся, завертелся шар земной.
Ах, механик, ради бога, что ты делаешь со мной!
Этот луч, прямой и резкий, эта света полоса
заставляет меня плакать и смеяться два часа,
быть участником событий, пить, любить, идти на дно...

Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!
Кем написан был сценарий? Что за странный фантазер
этот равно гениальный и безумный режиссер?
Как свободно он монтирует различные куски
ликованья и отчаянья, веселья и тоски!
Он актеру не прощает плохо сыгранную роль -
будь то комик или трагик, будь то шут или король.
О, как трудно, как прекрасно действующим быть лицом
в этой драме, где всего-то меж началом и концом
два часа, а то и меньше, лишь мгновение одно...

Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!
Я не сразу замечаю, как проигрываешь ты
от нехватки ярких красок, от невольной немоты.
Ты кричишь еще беззвучно. Ты берешь меня сперва
выразительностью жестов, заменяющих слова.
И спешат твои актеры, все бегут они, бегут -
по щекам их белым-белым слезы черные текут.
Я слезам их черным верю, плачу с ними заодно...

Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!
Ты накапливаешь опыт и в теченье этих лет,
хоть и медленно, а все же обретаешь звук и цвет.
Звук твой резок в эти годы, слишком грубы голоса.
Слишком красные восходы. Слишком синие глаза.
Слишком черное от крови на руке твоей пятно...

Жизнь моя, начальный возраст, детство нашего кино!
А потом придут оттенки, а потом полутона,
то уменье, та свобода, что лишь зрелости дана.
А потом и эта зрелость тоже станет в некий час
детством, первыми шагами тех, что будут после нас
жить, участвовать в событьях, пить, любить, идти на дно...

Жизнь моя, мое цветное, панорамное кино!
Я люблю твой свет и сумрак - старый зритель, я готов
занимать любое место в тесноте твоих рядов.
Но в великой этой драме я со всеми наравне
тоже, в сущности, играю роль, доставшуюся мне.
Даже если где-то с краю перед камерой стою,
даже тем, что не играю, я играю роль свою.
И, участвуя в сюжете, я смотрю со стороны,
как текут мои мгновенья, мои годы, мои сны,
как сплетается с другими эта тоненькая нить,
где уже мне, к сожаленью, ничего не изменить,
потому что в этой драме, будь ты шут или король,
дважды роли не играют, только раз играют роль.
И над собственною ролью плачу я и хохочу.
То, что вижу, с тем, что видел, я в одно сложить хочу.
То, что видел, с тем, что знаю, помоги связать в одно,
жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!

Места, которые находят нас сами.



Сын поехал со мной совершенно естественным образом. В нашем таёжном посёлке дети с десяти лет уходили с родителями в тайгу – на всякую помочь: шишковать, сторожить избу на промысле, быть на подхвате на рыбалке и просто на сезонный охотничий стан – кашеварить, щипать птицу, следить за хозяйством.
Сам я в посёлке был приезжий специалист, строитель, а жена – местная, и поэтому, как только я решил старшего сына, Данилку, в двенадцать лет взять на охоту, она отнеслась к этому как к чему-то само собой разумеющемуся. Её и саму все старшие классы родители брали на шишкование, потому работу на стане Галя знала не понаслышке и полагала не подлежащим сомнению, что она входит в обязательный курс образования для подростков в наших краях.

Итак, Данилка был собран, обряжён, нужным образом проинструктирован и посажен в моторную лодку сзади, подале от ветра, на туго свёрнутый кукуль – олений спальный мешок, в котором ему и предстояло ночевать три осенние недели.

На нашей реке, Еропте, все места были расписаны между охотниками. Участок осенней охоты составлял обычно около десяти километров на каждый стан. В него входили и рыбные ямы, и косы со старицами, где останавливалась и копилась пролётная птица, и переходы северных оленей – буюнов, и глухие лосиные урманы. Не редкостью были на песке огромные когтистые следы «босого» – то есть медведя.

– Мишку можно увидеть в любой момент, – наставлял я Данилку, чтоб не боялся. – Кричи, в сковородку бей, а станет совсем лезть – карабкайся на дерево.

Ружья я Данилке не оставлял – именно на случай медведя. Придёт косолапый на базу, не выдержит малец, жахнет по нему – тут-то топтыгин и обозлится. Поучил, правда, немного стрелять, но не из настоящего ружья – пятизарядки, а из одностволки двадцатого калибра.



Читать всё вместе - по ссылке на "Русском охотничьем портале".

Автор: Михаил Арсеньев