November 21st, 2018

Иосиф Бродский. Пепел.

Я пепел посетил. Ну да, чужой.
Но родственное что-то в нем маячит,
хоть мы разделены такой межой...
Нет, никаких алмазов он не прячет.
Лишь сумерки ползли со всех сторон.
Гремел трамвай. А снег блестел в полете.
Но, падая на пепел, таял он,
как таял бы, моей коснувшись плоти.
Неужто что-то тлело там, внизу,
хотя дожди и ветер все сметали.
Но пепел замирает на весу,
но слишком далеко не улетает.
Ну да, в нем есть не то что связь, но нить,
какое-то неясное старанье
уже не суть, но признак сохранить.
И слышно то же самое желанье
в том крике инвалида "Эй, сынок".
Среди развалин требуется помощь
увлекшемуся поисками ног,
не видящему снега. Полночь, полночь.
Вся эта масса, ночь - теперь вдвойне
почувствовать, поверить заставляют:
иные не горят на том огне,
который от других не оставляет
не только половины существа,
другую подвергая страшным мукам,
но иногда со смертью естества
разделаться надеется и с духом.
Иные же сгорают. И в аду,
оставшемся с оставленною властью,
весь век сопротивляются дождю,
который все их смешивает с грязью.
Но пепел с пеплом многое роднит.
Роднит бугры блестящий снег над ними.
Увековечат мрамор и гранит
заметившего разницу меж ними.
Но правда в том, что если дождь идет,
нисходит ночь, потом заря бледнеет,
и свет дневной в развалинах встает,
а на бугре ничто не зеленеет,
- то как же не подумать вдруг о том,
подумать вдруг, что если умирает,
подумать вдруг, что если гибнет дом,
вернее - если человек сгорает,
и все уже пропало: грезы, сны,
и только на трамвайном повороте
стоит бугор - и нет на нем весны -
то пепел возвышается до плоти.

Я пепел посетил. Бугор тепла
безжизненный. Иначе бы - возникла...
Трамвай прогрохотал из-за угла.
Мелькнул огонь. И снова все затихло.
Да, здесь сгорело тело, существо.
Но только ночь угрюмо шепчет в ухо,
что этот пепел спрятал дух его,
а этот ужас - форма жизни духа.

Коридорновластное.

На свете есть люди, которые обладают очень сильной чуйкой, помноженной на опыт  для тех случаев когда принимаются решения - надо или не надо идти на какое-то официальное мероприятие.

Вот обсуждаешь с ним - будут те-то и те-то, решаться вопрос будет тот-то и тот-то, повестка выглядит конструктивной и даже миролюбивой.

И люди вроде обещались быть толковые, ни одного мудозвона или психопата, вполне себе brainstorming можно замутить - а вот он посмотрит-посмотрит в повесточку, поглядит на потолок, как там мухи расположены относительно Земной оси, потом на стену, на календарь, в кружку с кофе, наконец-то - и говорит - не пойду.

Пожмёшь плечами, а сам доверишься повестке или списку приглашённых, или чувству долга - и пойдёшь.

А там...

Или псих припрётся, не обозначенный в списке.

Или повестку переменят перед самым сходняком на 180 градусов.

Или толковые светлые умные и доброжелательные люди притащат уже готовую резолюцию от каких-то идиотов с самого верха, которую только и нужно что утвердить в обществе и ты для этого приглашён...

В общем, несть числа вариантам.

И гарантирую я - вот такой человек с чуйкой на момент принятия решения обладал ровно той же информацией что и я (за исключением собственного опыта, конечно).

А - вот срыл. И поступил правильно.

И ведь это иногда друзья настоящие, их и спросить можно. Они и правду ж ответить могут.

- А не знаю, - говорят они. - Что-то торкнуло...

При этом они ведь иногда на такие мероприятия и ходят. И те оказываются конструктивными.

Вот что это за шестое чувство, а?

Филипп Филиппович Вигель о пользе просвещения в России.

"Из губернских предводителей мне памятен Демьян Демьянович Оболонский, человек уже пожилой, но еще видный и здоровый. Он имел семь или восемь тысяч душ и жену красавицу и кокетку. Тем и другой он чрезвычайно гордился; а последнею гордились или, лучше сказать, хвалились еще и другие. Он летом обыкновенно живал в деревне, а только по зимам приезжал, как он говаривал, покормить бедняков. Действительно, говорят, у него стол не накрывался, а не раскрывался: целый день пили и ели: завтрак оканчивался водкой, за которой непосредственно следовал продолжительный обед; после обеда закуски или заедки, как их называли, не сходили со стола; после чаю было кратковременное отдохновение, и всё это заключалось столь же изобильным ужином, Ну уж желудки были в старину! Два раза в неделю пировал у него весь город; по тогдашнему обычаю, все съезжались перед обедом и разъезжались после ужина. Меня как-то раз взяли с собой на один из сих вечеров. Вот что я нашел: две приемные комнаты, длинную и низенькую залу и гостиную немного её поменьше, обе обклеенные самыми обыкновенными бумажными обоями и освещенные довольно плохо, однако же восковыми свечами, что тогда почиталось роскошью; все мебели простого дерева, обитые разноцветными ситцами; и посреди такой простоты, на карточных столах шандалы, а по углам канделябры, литые, тяжеловесные, серебряные, а иные позолоченные; целый полк служителей, не совсем худо одетых, на огромных серебряных подносах разносящих питья и яствы. Жена г. Оболонского носила бриллианты, жемчуги и богатые платья, из которых каждое, однако же, в зиму раз по десяти или по пятнадцати, без всякой на нём перемены, появлялось на балах. Из всех малороссийских помещиков, исключая Разумовских, один Оболонский позволял себе так жить. Но вся эта роскошь, как можно видеть, была весьма не разорительна тем более, что цены на съестные припасы были самые низкие. Имение свое оставил он по смерти в целости, без долгов, единственному сыну своему, нерасчетливому, необузданному, сластолюбивому, который начал жить в прихотливый век и предаваться всем прихотям своим, который, гнушаясь вандальским гостеприимством отца, составил себе в Петербурге избранный круг повес и с ними, невидимым образом, умел промотать не только отцовское наследие, но и другие ему доставшиеся, во французских трактирах на Страсбургских пирогах и Шампанском вине. Вот у нас в России постепенный ход просвещения".

Ф.Ф.Вигель.

Иногда бываю, но вот сегодня запечатлелся.

И всё это фигня по сравнению с тем как я когда-то пришёл сюда к valeriymaleev (он сидел депутатом последний срок) в камуфляжном ватнике и бахилах с шипами. Прямо с самолёта из Кедровой пади)))



Кстати, бахилы с шипами тогда очень канали по нечищеной и заледенелой Москве. А думский паркет... Думаю, и не то видел.