February 23rd, 2021

Александр Городницкий. Переделкино.

Позабудьте свои городские привычки, –
В шуме улиц капель не слышна.
Отложите дела – и скорей к электричке:
В Переделкино входит весна.
Там зелёные воды в канавах проснулись,
Снег последний к оврагам приник.
На фанерных дощечках название улиц –
Как заглавия давние книг.

Там, тропинкой бредя, задеваешь щекою
Паутины беззвучную нить.
И лежит Пастернак над закатным покоем,
И весёлая церковь звонит.
А в безлюдных садах и на улицах
мглистых
Над дыханием влажной земли
Молча жгут сторожа прошлогодние листья
Миновавшей весны корабли.

И на даче пустой, где не хочешь, а
пей-ка
Непонятные горькие сны,
Заскрипит в темноте под ногами
ступенька,
И Светлов подмигнёт со стены.
И поверить нельзя невозможности Бога
В ранний час, когда верба красна.
И на заячьих лапах, как в сердце –
тревога,
В Переделкино входит весна.

Тундровый сон.

DSC_3408 - копия.JPG

Шаримся мы с приятелями где-то по холмистой тундре, недалеко от таёжной границы. Стрельнули пару оленей, сделали вешала из тальника, повесили мясо - на обветривание.

Тут АН-2 стрекочет. Мы знаем, что на Ане летит друган мой Пантюха; и надо приготовить им площадку.

Площадка здесь всего одна - речка, с небольшими намытыми косами. Но так, чтобы самолёт сел и протоку ни разу не переехал - такого нет.

С другой стороны, протоки здесь все мелкие, буквально по колено. Шансов что самолёт на колёсах её переедет, и не капотнётся - ну... Процентов 75, примерно.

Разметили мы косу, флаги поставили, "аннушка" села и даже на месте хорошем остановилась.

Тут мы сразу решили что будем прямо в ней жить, а завтра полетим дальше. Спальники в фюзеляж кинули, расчалили - чтоб если ветер будет, не унесло (Самолёты-то уносит, хаха).

А я пошёл на ближайший увал, смотреть оленей или сохатого. На сохатого шансов, конечно, нет - мы уже долго здесь копошимся; да и самолётка летает, зверь или лёг в кусты, или ушёл. А вот олень запросто может подтянуться - стоял часа три назад за перевалами, а эти три часа - ему как раз километров тридцать пройти.

И действительно - наш увал перевалил, речку мелкую перешёл с невысокими скальниками, на следующий увал поднялся - а на горизонте - олени. И тут стали меня сомнения брать - дикие ли они? Больно плотной толпой идут... Тут и проснулся.

Стенли о Ливингстоне.



"В Ливингстоне очень много привлекательных черт. Он никогда не перестает быть джентльменом, никогда не доходит до отчаянья. Самое страшное беспокойство, душевное расстройство, долгая разлука с домом и детьми никогда не могли вырвать у него жалобы. Он думает, что „все идет к лучшему“ и вполне верит в милосердие Провидения. Он был предметом самых неприятных сплетен и оскорблений, присылаемых из Занзибара, терпел лишения, которые чуть не довели его до могилы, и теперь опять не отказывается от поручения, возложенного на него его другом сэром Родериком Мурчисоном. Ради своего долга он оставил дом, довольство, удовольствие, всю роскошь и удобства цивилизованной жизни. Он отличается спартанским героизмом, непреклонностью римлянина, твердою решимостью англосаксонца. Он не оставит своего дела, хотя его сердце стремится домой, не отступится от взятых на себя обязательств, пока не напишет Finis под своим трудом.

Ливингстон отличается добродушием, которого я не мог не заметить; когда он смеется, его смех сообщается всем окружающим; он напоминает в этом отношении г-на Тейфельс-Дрекша; видно, что человек смеется от всей души. Когда он рассказывает историю, он точно старается убедить вас в ее истинности; его лицо озаряется тонкой иронической улыбкой. Бледные черты лица, поразившие меня при первой встрече, колеблющаяся походка, свидетельствующая о годах и перенесенных трудах, седая борода и согбенные плечи, показывают, что он за человек. Под этой благородной наружностью скрывается высокий ум и бесконечный юмор, суровая оболочка заключает в себе молодую и сообщительную душу; каждый день я слышал от него бесчисленное множество шуток и веселых анекдотов и интересных рассказов об охоте, в которой главными действующими лицами были, по большей части, его друзья: Освел, Вэбб, Вардон и Бордон-Кёминг; сначала я не был уверен, что это добродушие; юмор и веселость следствие веселого характера, но когда я увидел, что они не изменяют ему во все время, пока я был с ним, я вполне убедился, что они в нем вполне естественны.

Другая вещь, поразившая меня в нем — это его необыкновенная память; если мы вспомним, что он прожил несколько лет в Африке без книг, то нельзя не удивляться громадной памяти, не забывшей поэмы Байрона, Бернса, Тенисона, Лонгфелло, Уитьера, Лоуеля, которые он цитировал целиком. Причина этого заключается, может быть, в том, что он прожил всю свою жизнь с самим собой. Циммерман — великий знаток человеческой натуры, говорит по этому поводу: „незагроможденный ум помнит все, что он прочел, все, что поразило его слух и его глаз, и размышляя над каждым впечатлением, полученным через наблюдение, опыт, или разговор, он приобретает новые сведения, созерцает прежние явления жизни, старается предвидеть будущее и сливает эти мысли о будущем и прошедшем с настоящим“. Он жил в своем собственном мире к которому постоянно возвращался, оставляя его только ради насущных потребностей, как своих так и ближних; оставив на минуту, он тотчас возвращался в этот счастливый — внутренний мир, который он населил своими собственными друзьями, знакомыми, любимыми чтениями, мыслями и ассоциациями; где бы он не был, кем бы он ни был окружен, его собственный мир всегда кажется привлекательнее чем внешние впечатления. Очерк характера доктора Ливингстона не будет полон, если мы не скажем о его религиозной стороне. Его религия не теоретичечская, но серьезная постоянная, коренная практика; он никогда не выражает ее громкими фразами, но спокойным практическим путем и постоянным делом; она не имеет наступательного характера, который так часто надоедает и даже оскорбляет людей. У него она имеет самые привлекательные черты, она руководит его поведением, не только в его отношениях с слугами, но и с изуверными магометанами и со всеми, приходящими с ним в столкновение. Без нее Ливингстон с своим горячим темпераментом, энтузиазмом и мужеством — был бы неуживчивым и суровым господином. Религия смягчила его, сделала христианским джентльменом. Суровый и упрямый, он сделался мягким и уступчивым. Религия сделала его самым общительным и самым снисходительным человеком, общество которого приятно в высшей степени".


Генри Мортон Стенли.

25.02.2021, в 19.00. И опять о медведях.


Фото Арсения Кречмара

Ну что же. Зима кончается, готовься к лыжам летом, а к медведям  - зимой.

Давайте, поговорим о них с учётом наступающего тёплого сезона; и в новых реалиях. Вопросы можно кидать как сюда, так и в комментариях наших групп; а также мне лично - mkrechmar@rhm-magazine.ru

Трансляция будет вестись на моём аккаунте в фейсбук
на нашем канале в youtube
Вконтакте
Одноклассники