February 24th, 2021

Александр Городницкий. Колымская весна.

Потянуло теплом от распадков соседних,
Голубою каймой обведён горизонт.
Значит, стуже назло, мой седой собеседник,
Мы холодный с тобой разменяли сезон.
Нам подарит заря лебединые трели,
Перестанет нас мучить подтаявший наст.
Пусть болтают зазря о весеннем расстреле, –
Эта горькая участь, авось, не про нас.

Станут ночи светлы, и откроются реки,
В океан устремится, спотыкаясь, вода.
Нам уже не уплыть ни в варяги, ни в греки.
Только сердце, как птица, забьётся, когда
Туча белой отарой на сопке пасётся,
И туда, где не знают ни шмона, ни драк,
Уплывает устало колымское солнце,
Луч последний роняя на тёмный барак.

Нас не встретят друзья, не обнимут подружки,
Не дождётся нас мать, позабыла семья.
Мы хлебнём чифиря из задымленной кружки
И в родные опять возвратимся края,
Где подушка бела и дома без охраны,
Где зелёное поле и пение птиц,
И блестят купола обезлюдевших храмов
Золотой скорлупою пасхальных яиц.

Про пиццы.




После выхода из больницы мне сразу почему-то захотелось пиццу. Ну, почему захотелось тогда - понимаю, опосля довольно скудной пайки, от которой я тоже практически отказался, перейдя на поедание передач.

Поэтому практически сразу после выписки я попросил в Ярославле заехать в лучшую пиццерию города и проглотил какую-то пиццу "в одного", толком не распробовав.

Видимо, на этом фоне через пару дней, уже дома, я настоял на заказе из ближайшей Додо-пиццы нескольких пицц для всей семьи.

Результат оказался несколько обескураживающим - пиццы показались мне просто сделанными из кое-как сляпанных пищевых отбросов, залитых сыром из пальмового масла.

Ок. Тут на днях пришлось в доме целый день заниматься электрикой, периодически её вырубая. То есть кухня не работала. И тут мы заказали пиццу из Папы Джонса.

Которая девять лет назад производила на меня самое благоприятное впечатление. И мяса в ней было, и колбасы, и сыра по-человечески.

Фиг вам. То же самое ощущение чуть сдобренной сыром помойки.

Мне интересно - или я так за эти годы в Москве заелся; или на самом деле сейчас с пиццами так?

Или причина в гнусной роже, напечатанной на коробке - от которой и  жрать её не хочется?

Генри Мортон Стенли. Как я отыскал Ливингстона.



Очень приятная для чтения книга. Хотя, думаю я, любителей литературы такого рода становится год от года меньше и меньше, и скоро совсем иссякнет (с моим поколением, я подозреваю. Все будут читать туристические справочники в интернете).

Всё-таки автор профессиональный журналист, это чувствуется.

А ещё - очень хороший организатор, что чувствуется тоже. И другой организатор с большим интересом читает все эти расчёты переходов, расчёты полезной нагрузки носильщикам, расчёты жалованья носильщикам и аскари в переводе на конвертируемую в тех краях валюту - ткани и бусы.

Некоторые вещи меня заинтересовали как зоолога, а некоторые - как охотника.

Как зоолога - это то, что богатую и разнообразную африканскую фауну Стенли начал встречать только через месяц после выхода из Багамойо. А с по-настоящему обильным разнообразием столкнулся уже возле Уджиджи и неподалёку - то есть, на самом дальнем этапе своего маршрута. Со львами он за весь год путешествия вплотную встретился всего два раза; со слоном - один. То есть, в 1871 году полоса континента до озера Танганьика была настолько густо населена аборигенами, что они заплющили местую фауну почти до плинтуса - и это безо всяких европейцев.

С охотой тоже любопытно. Стенли охотился немного, в основном же менял харчи на ткани по деревням. Самым добычливым оружием его экспедиции стала (о неожиданность!) двустволка 12 калибра. Правда, потом он очень оценил взятый взаймы у Ливингстона штуцер Рейли. Но и с ним особых успехов не добился, жирафа, правда, стрельнул. Другими его ружьями были шестнадцатизарядный винчестер (понятно, что под револьверный патрон) и какое-то ещё говно, я не запомнил даже. Не был оружиеманьяком, в общем. Прагматик. Нихт Пржевальский.

Мест, где экспедиции можно было жить охотой, было совсем немного, на пути - буквально три или четыре. То есть - ну никакого изобилия. Правда, Стенли тащил с собой орду в более чем сто носильщиков (по одной версии - 192, по другой 111, что тоже дофига однозначно).

Что до политики/этнографии. Как минимум, до озера Танганьика территория была под опосредованным влиянием арабов (поближе к морю - под прямым, в том числе и население обисламлено). Жизнь человеческая стоила столько сколько стоил раб на внутреннем рынке - не больше и не меньше. Разницы между теми, кого ловили в рабы, и теми кто ловил никакой не было (сегодня мы, а завтра - нас) - это абсолютно соответствовало тем жизненным реалиям. "Не мы такие, жисть такая". Арабы, несмотря на то что всячески поощряли работорговлю были единственными европейцами в России единственными людьми, с которыми можно было иметь дело на всём маршруте. Да-да, несмотря на....

Найти хоть сколько-нибудь толковых людей на серьёзное мероприятие было практически нереально - все кто с навыками, были уже при деле, все, кто рвался с охотой - оказывались кончеными люмпенами и сами ушли в расход (впрочем это и сейчас так, в том числе и в Москве). Работяги понимали в лучшем случае - удар в хрюк, в худшем ствол револьвера (кто сказал - "Простые рассказы Уссурийского края" - люди таковы каковы они есть, и более никаковы)?

В общем, по прочтению этой книги, понимаешь, что любое культур-мультур трегерство в Африку было и остаётся делом бессмысленным. Разве что детей мрёт меньше - антибиотики-с.