Category: религия

Category was added automatically. Read all entries about "религия".

Мои лекции в АРХЭ и других местах.



Я решил собрать в одном месте мои лекции - как читанные в АРХЭ, так и в других местах - скажем, в Екатеринбурге и в Уфе в одном месте.

Новое!

Лекция о медведях, прочитанная в Дарвиновском музее.
________________________________________________

Охотничье оружие: лекция в магазине Артемида

Охота и охотники: их роль в Великой Отечественной Войне

Дикие животные: опасные и не-опасные.

Берингия: загадки затонувшей страны.

Дикий-дикий Восток. Лекция в магазине "Спортмарафон", очень сильно отличается от предыдущей лекции в АРХЭ.

Медведи против людей. Самая полная лекция в Уфе.

Не-секреты Сибирского Севера.

Заповедники России: настоящее и будущее.

Медведи и люди - проблема взаимоотношений

Мы и охотничьи звери. Как мы взаимодействуем.

Самооборона от медведя и других крупных животных с огнестрельным оружием

Тигры и леопарды в России

Бурый медведь и как стрелять в него на охоте

Изобилие дичи. От чего оно зависит и что мы о нём знаем?

Присоединение Сибири. Часть первая. История.

Присоединение Сибири. Часть вторая. Организация и логистика.

Современное охотничье оружие: тенденции в мире и в России

Дикий-дикий Восток

Экспедиция под ключ

Александр Городницкий. Вождей и воинов на поле брани убиенных...

Вождей и воинов на поле брани убиенных
Прими к себе и память сотвори.
Нестройный хор звучит в церковных стенах
Где пахнет свежей известью внутри.

Здесь отпевают моряков конвоев,
Что сгинули отсюда вдалеке.
Меж прочих с непокрытой головою
Стою и я со свечкою в руке.

Забытые припоминаю раны
Под флагами союзных прежде стран.
Среди других согбенных ветеранов
Стою и я как будто ветеран.

Поскольку здесь мой дом сгорел в блокаду,
В которую мне выжить довелось,
И сам я уроженец Ленинграда
И Петербурга нынешнего гость.

Знаком мне с детства чаек этих гомон,
И монументов бронзовая рать.
Сюда и сам я не в пример другому,
Когда-нибудь отправлюсь умирать.

А девушки поют в церковном хоре
И далеко от Питерской земли
Шумит в тумане Баренцево море
Погибшие скрывая корабли.

Александр Городницкий. Губернаторская власть.

Выделяться не старайся из черни,
Усмиряй свою гордыню и плоть:
Ты живешь среди российских губерний, -
Хуже места не придумал Господь.
Бесполезно возражать государству,
Понапрасну тратить ум свой и дар свой,
Государю и властям благодарствуй, -
Обкорнают тебе крылья, сокол.

Губернаторская власть хуже царской,
Губернаторская власть хуже царской,
Губернаторская власть хуже царской -
До царя далеко, до Бога высоко.

Ах, наивные твои убежденья, -
Им в базарный день полушка - цена.
Бесполезно призывать к пробужденью
Не желающих очнуться от сна.
Не отыщешь от недуга лекарство,
Хоть христосуйся со всеми на Пасху,
Не проймешь народ ни лаской, ни таской,
Вековечный не порушишь закон:

Заливай тоску вином, Ваша милость,
Молодую жизнь губить не спеши:
Если где-то и искать справедливость,
То уж точно, что не в этой глуши.
Нелегко расстаться с жизнию барской,
Со богатством да родительской лаской,
Воздадут тебе за нрав твой бунтарский -
Дом построят без дверей и окон.

Губернаторская власть хуже царской,
Губернаторская власть хуже царской,
Губернаторская власть хуже царской -
До царя далеко, до Бога высоко.

Александр Городницкий. Молитва Аввакума.

Боже, помоги, сильный,
Боже, помоги, правый,
Пастырям своим ссыльным,
Алчущим твоей правды.
Стужа свирепей к ночи,
Тьмы на берега пали.
Выела вьюга очи -
Ино побредем дале.

Боже, помоги, крепкий,
Боже, помоги, святый.
Глохнут подо льдом реки.
Ужасом сердца сжаты.
Плоть мою недуг точит,
Грудь мою тоска давит,
Нет уже в ногах мочи -
Ино побредем дале.

Господи, твой мир вечен -
Сбереги от соблазна;
Льстивые манят речи,
Царская манит ласка:
"Много ли в цепях чести?
Покаянье беда ли?
Три перста сложи вместе!" -
Ино побредем дале.

Впору наложить руки.
Воют за плечом черти.
Долго ли сии муки?
Аж до самыя смерти.
Жизнь, моя душа, где ты?
Дышишь ли ты, жива ли?
Голос мой услышь с ветром!-
Ино побредем дале.

Тлеет ли свеча в храме,
Ангел ли в ночи трубит,
В мёрзлой ли гниём яме,
В чёрном ли горим срубе,
Душу упокой, Боже,-
Долго мы тебя ждали.
Век наш на земле прожит
Ино побредем дале.
Душу упокой, Боже!
Долго мы тебя ждали.
Век наш на земле прожит.
Ино побредем дале.

Александр Городницкий. Бог озера...

Бог озера, бог луга, бог реки
Их признающих не судите строго.
Единственные боги далеки,
А эти здесь, у твоего порога.

Марийскому народу повезло.
Об этом вспоминаю я нередко,
Что отвести от дома может зло,
Зеленая рябиновая ветка.

Что всякий раз, когда придёт пора,
На зов твой непременно отзовётся,
Бог дерева, и дымный бог двора,
И бог тобой отрытого колодца.

Не оттого ли на пороге мук
Душевных, от которых нету средства,
В нас ностальгию вызывает вдруг
Далекое языческое детство?

Ах, этот детский возвращенный сон,
Дух смоляной бревенчатого сруба.
Всплывает к небу гуслей тихий звон,
Переплетаясь с солнцем в ветках дуба.

Ни Русь ни одолела, ни Орда,
Воинственных когда-то черемисов.
Меж двух стихий враждующих всегда
Они свои скрывать привыкли мысли.

Лесам и рекам собственным сродни,
Единокровцы и единоверцы,
О чем ночами думают они,
Прикрыв крестом языческое сердце?

С надеждою перемежая страх,
По воскресеньям собираясь вместе,
Какому богу молятся в церквах,
Сооруженных на молельном месте?

И окаймляя грани берегов,
В краю где нищета и бездорожье,
Толпою неопознаных богов
Шумят леса, могучее Поволжье.

Где разделяя страны и века,
Невозмутимо, как сама природа,
Бежит на юг великая река,
Не размывая этого народа.

Стенли о Ливингстоне.



"В Ливингстоне очень много привлекательных черт. Он никогда не перестает быть джентльменом, никогда не доходит до отчаянья. Самое страшное беспокойство, душевное расстройство, долгая разлука с домом и детьми никогда не могли вырвать у него жалобы. Он думает, что „все идет к лучшему“ и вполне верит в милосердие Провидения. Он был предметом самых неприятных сплетен и оскорблений, присылаемых из Занзибара, терпел лишения, которые чуть не довели его до могилы, и теперь опять не отказывается от поручения, возложенного на него его другом сэром Родериком Мурчисоном. Ради своего долга он оставил дом, довольство, удовольствие, всю роскошь и удобства цивилизованной жизни. Он отличается спартанским героизмом, непреклонностью римлянина, твердою решимостью англосаксонца. Он не оставит своего дела, хотя его сердце стремится домой, не отступится от взятых на себя обязательств, пока не напишет Finis под своим трудом.

Ливингстон отличается добродушием, которого я не мог не заметить; когда он смеется, его смех сообщается всем окружающим; он напоминает в этом отношении г-на Тейфельс-Дрекша; видно, что человек смеется от всей души. Когда он рассказывает историю, он точно старается убедить вас в ее истинности; его лицо озаряется тонкой иронической улыбкой. Бледные черты лица, поразившие меня при первой встрече, колеблющаяся походка, свидетельствующая о годах и перенесенных трудах, седая борода и согбенные плечи, показывают, что он за человек. Под этой благородной наружностью скрывается высокий ум и бесконечный юмор, суровая оболочка заключает в себе молодую и сообщительную душу; каждый день я слышал от него бесчисленное множество шуток и веселых анекдотов и интересных рассказов об охоте, в которой главными действующими лицами были, по большей части, его друзья: Освел, Вэбб, Вардон и Бордон-Кёминг; сначала я не был уверен, что это добродушие; юмор и веселость следствие веселого характера, но когда я увидел, что они не изменяют ему во все время, пока я был с ним, я вполне убедился, что они в нем вполне естественны.

Другая вещь, поразившая меня в нем — это его необыкновенная память; если мы вспомним, что он прожил несколько лет в Африке без книг, то нельзя не удивляться громадной памяти, не забывшей поэмы Байрона, Бернса, Тенисона, Лонгфелло, Уитьера, Лоуеля, которые он цитировал целиком. Причина этого заключается, может быть, в том, что он прожил всю свою жизнь с самим собой. Циммерман — великий знаток человеческой натуры, говорит по этому поводу: „незагроможденный ум помнит все, что он прочел, все, что поразило его слух и его глаз, и размышляя над каждым впечатлением, полученным через наблюдение, опыт, или разговор, он приобретает новые сведения, созерцает прежние явления жизни, старается предвидеть будущее и сливает эти мысли о будущем и прошедшем с настоящим“. Он жил в своем собственном мире к которому постоянно возвращался, оставляя его только ради насущных потребностей, как своих так и ближних; оставив на минуту, он тотчас возвращался в этот счастливый — внутренний мир, который он населил своими собственными друзьями, знакомыми, любимыми чтениями, мыслями и ассоциациями; где бы он не был, кем бы он ни был окружен, его собственный мир всегда кажется привлекательнее чем внешние впечатления. Очерк характера доктора Ливингстона не будет полон, если мы не скажем о его религиозной стороне. Его религия не теоретичечская, но серьезная постоянная, коренная практика; он никогда не выражает ее громкими фразами, но спокойным практическим путем и постоянным делом; она не имеет наступательного характера, который так часто надоедает и даже оскорбляет людей. У него она имеет самые привлекательные черты, она руководит его поведением, не только в его отношениях с слугами, но и с изуверными магометанами и со всеми, приходящими с ним в столкновение. Без нее Ливингстон с своим горячим темпераментом, энтузиазмом и мужеством — был бы неуживчивым и суровым господином. Религия смягчила его, сделала христианским джентльменом. Суровый и упрямый, он сделался мягким и уступчивым. Религия сделала его самым общительным и самым снисходительным человеком, общество которого приятно в высшей степени".


Генри Мортон Стенли.

С Днём Рождения, Профессор!



Человек написал цикл книг, самых известных Человечеству после Библии.

Интересно, что книги Професора были очень близки к тому чтобы стать в основу нового религиозного учения. Библия за 2 тыщи лет изрядно всем надоела. Ибо была тем же, что и книги Профессора - АБСОЛЮТНО ОБЩЕИЗВЕСТНЫМ И МУЛЬТИКУЛЬТУРНЫМ источником занимательных историй. В любой деревне относительно культурный крестьянин мог прийти к относительно культурному соседу и спросить "а как ты относишься к Иисусу Навину"? А Толкин создал именно такой же набор общеизвестных историй, к каждой из которых любой мог придумать устраивающий его контекст.

Но не повезло.

Появились ТВ с интернетом.

А так были все шансы.

Герой России 2020 года.

Если за следующие два дня ничего у нас в стране ну совершенно экстраординарного не случится - типа восстания Ленина из мёртвых - то этот человек, безусловно, главный актор в стране на этот год, повлиявший на судьбы десятков тысяч людей.

Главное, чтол он продемонстрировал - политику можно делать не только политикой.

Иосиф Бродский. Остановка в пустыне.

Теперь так мало греков в Ленинграде,
что мы сломали Греческую церковь,
дабы построить на свободном месте
концертный зал. В такой архитектуре
есть что-то безнадежное. А впрочем,
концертный зал на тыщу с лишним мест
не так уж безнадежен: это — храм,
и храм искусства. Кто же виноват,
что мастерство вокальное дает
сбор больший, чем знамена веры?
Жаль только, что теперь издалека
мы будем видеть не нормальный купол,
а безобразно плоскую черту.
Но что до безобразия пропорций,
то человек зависит не от них,
а чаще от пропорций безобразья.

Прекрасно помню, как ее ломали.
Была весна, и я как раз тогда
ходил в одно татарское семейство,
неподалеку жившее. Смотрел
в окно и видел Греческую церковь.
Все началось с татарских разговоров;
а после в разговор вмешались звуки,
сливавшиеся с речью поначалу,
но вскоре — заглушившие ее.
В церковный садик въехал экскаватор
с подвешенной к стреле чугунной гирей.
И стены стали тихо поддаваться.
Смешно не поддаваться, если ты
стена, а пред тобою — разрушитель.

К тому же экскаватор мог считать
ее предметом неодушевленным
и, до известной степени, подобным
себе. А в неодушевленном мире
не принято давать друг другу сдачи.
Потом туда согнали самосвалы,
бульдозеры… И как-то в поздний час
сидел я на развалинах абсиды.
В провалах алтаря зияла ночь.
И я — сквозь эти дыры в алтаре —
смотрел на убегавшие трамваи,
на вереницу тусклых фонарей.
И то, чего вообще не встретишь в церкви,
теперь я видел через призму церкви.

Когда-нибудь, когда не станет нас,
точнее — после нас, на нашем месте
возникнет тоже что-нибудь такое,
чему любой, кто знал нас, ужаснется.
Но знавших нас не будет слишком много.
Вот так, по старой памяти, собаки
на прежнем месте задирают лапу.
Ограда снесена давным-давно,
но им, должно быть, грезится ограда.
Их грезы перечеркивают явь.
А может быть, земля хранит тот запах:
асфальту не осилить запах псины.
И что им этот безобразный дом!
Для них тут садик, говорят вам — садик.
А то, что очевидно для людей,
собакам совершенно безразлично.
Вот это и зовут: «собачья верность».
И если довелось мне говорить
всерьез об эстафете поколений,
то верю только в эту эстафету.
Вернее, в тех, кто ощущает запах.

Так мало нынче в Ленинграде греков,
да и вообще — вне Греции — их мало.
По крайней мере, мало для того,
чтоб сохранить сооруженья веры.
А верить в то, что мы сооружаем,
от них никто не требует. Одно,
должно быть, дело нацию крестить,
а крест нести — уже совсем другое.
У них одна обязанность была.
Они ее исполнить не сумели.
Непаханое поле заросло.
«Ты, сеятель, храни свою соху,
а мы решим, когда нам колоситься».
Они свою соху не сохранили.

Сегодня ночью я смотрю в окно
и думаю о том, куда зашли мы?
И от чего мы больше далеки:
от православья или эллинизма?
К чему близки мы? Что там, впереди?
Не ждет ли нас теперь другая эра?
И если так, то в чем наш общий долг?
И что должны мы принести ей в жертву?